(Продолжение. Начало в №69)Да, война уже шла. И беспощадная смерть гуляла по полям и лесам, по городам и селам страны, собирая обильный урожай. Но в далеком тылу, в деревне этого не видели, беды не чувствовали. Первая похоронка все перевернула, поставила все в одинаковые условия. Люди поняли, что их ждет такое же горе, потеря своих родных, любимых, дорогих детей, отцов. Деревня с ужасом стала ждать: кто следующий? А война требовала пополнения. В деревнях начались проводы. Становилось привычным: если в каком-то доме заголосили женщины, значит, пришла повестка очередному призывнику. Мать, жена начинали стряпню, сквозь слезы готовили последнее застолье и съестное для котомки, чтобы хватило домашней еды родному человеку до приезда в часть. Закупалось спиртное. Приходили, приезжали родственники…
Если призывник молодой, неженатый, собиралась молодежь, появлялась гармонь, и на улице начиналось последнее гулянье-проводы. Молодежь провожала своих товарищей, друзей, с которыми вместе росли, учились, гуляли, работали – на войну с фашизмом. Обычно это происходило так. Выходил на улицу гармонист, по сторонам от него в шеренгу становились парни, сзади за парнями, также в шеренгу, шли девушки. Гармонист играл «сормача», шеренги двигались по всей ширине улицы, обходя колодцы, столбы, деревья, другие препятствия и снова смыкаясь в шеренгу. Парни пели свои частушки, девушки – свои. -Что ты мама рано встала?
Что котомку собрала? – запевал призывник или кто-то другой. Когда гармошка проиграет такт, все парни молодыми глотками дружно повторяют этот запев и без остановки допевают эту частушку до конца:
-Что ты мамам рано встала?
Что котомку собрала?
Восемнадцать лет растила
И в солдаты отдала.
-У девушек такой же порядок исполнения куплетов, но у них свои, девичьи, частушки:
-Милый, глянь, когда поедешь,
Какова в реке вода,
Не мои ли горьки слезы
Заливают берега?
Парни идут мощно, грозно, как в строю, они серьезны, решительны, готовы хоть прямо сейчас идти в бой.
Жил в Усадах парень Борисов Василий – такой увалень, неповоротливый, неумеха. Как ни прыгнет с трамплина в речку – все не так, не получался у него прыжок головой вниз, брякался пузом, плашмя. Все смеялись, когда видели его прыжок. А однажды допризывники учились стрелять. Вот первый выстрелил, а Василий закричал: «Вон, вон, пуля полетела, я видел!» Все засмеялись. А ведь зря, пожалуй, смеялись. Может, у парня действительно было такое острое, цепкое зрение? Когда призвали Василия на войну, пулеметчиком стал. Слышно было: погиб геройски, прикрывая отход своей части. Вот это уже не смешно, это очень серьезно… …Но вот молодежь наплясалась, наговорилась, парни накурились, снова все выстраиваются в шеренги и с пением частушек идут на другой конец улицы. Там опять пляска, разговоры, шутки. Так гуляют до глубокой ночи. А утром – только прощание, гармошки нет, толпой все идут за призывником и его родными до околицы. Рядом со мной через проулок, который можно назвать историческим (в пределах деревни), жили два брата: Иван, 1921 года рождения, и Василий, 1922 года рождения, Аникины (мои однофамильцы). Проулок исторический потому, что в нем останавливался Климент Ефремович Ворошилов, когда руководил военными маневрами в нашем районе в 1936 (или 1937) году. Я видел, как он с группой военных прошел мимо дома в проулок. Детей на улицу не выпускали, там «шли бои», но я наблюдал в окно, как из проулка на противоположной стороне улицы красноармейцы выкатили орудие, направили вдоль улицы в сторону фабрики и выстрелили, видел, как в доме, рядом с которым пушка стояла, из окон посыпались стекла.
Для мальчишек маневры были полезны – они начинали «мастерить» из дерева различное оружие: шашки, наганы, винтовки, пулеметы с трещеткой. А один подросток раздобыл где-то чертежи танка и сделал танк из фанеры. Он передвигался с помощью кривошипного устройства с педалями. Вместо пушки из фанерной башни торчало полено. Маневры закончились, а мальчишки продолжали «воевать» еще долго…
Иван работал в колхозе, Василий – на фабрике. Насколько помнится, они призывались вместе… Василий участвовал в художественной самодеятельности. Один из последних спектаклей, где он играл главного героя, назывался «Назар Стодоля». Саблю, с которой Василий «воевал» в спектакле, уходя на войну, по-соседски подарил мне. А главной героиней этого спектакля была Мария Ивановна Рябова, работница фабрики. Забегая на много лет вперед, когда Марии Ивановне было уже около 80 лет, я напомнил ей об этом спектакле. Так она с пафосом продекламировала заключительный отрывок своей роли. Поразительная память! Вот ведь чем жили советские люди.
Иван уходил на войну просто, как на работу.
Тихо, спокойно прошел мимо моего дома, как ходил каждый день – и все. Больше я его не видел. А Василий, выйдя на околицу, упал грудью на землю и долго лежал, широко раскинув руки. То ли вдыхал запах родной земли, то ли плакал. Потом рывком поднялся, обернулся к провожающим, крикнул: «Прощайте, люди дорогие! Не поминайте лихом меня!» И зашагал по пыльному проселку все быстрее, решительнее. И скрылся за высокой стеной ржи. Навсегда. Рожь в том году уродилась на диво высокой, густой.
Когда, где погибли Иван и Василий - мне неизвестно, узнать было негде. Родители умерли в годы войны. Была у братьев младшая сестра, где она сейчас – не знаю.
Мой отец ждал призыва. Фабрика уже ничего не производила, он слесарил в соседних колхозах, ремонтировал машины, механизмы. Когда созрела рожь, отец нанялся в соседнем колхозе скосить поле ржи. Взял косу, серп и меня. Показал, как серпом жать, как вязать снопы, укладывать скирды. Сам стал действовать косой. Так начался мой трудовой стаж.
Повестка отцу пришла в конце сентября. Я побежал сказать ему об этом, - он что-то делал на фабрике, - а отец уже шел мне навстречу. Узнав о повестке, коротко выругался – он всегда так ругался, когда его отрывали от дела. На следующий день, 26 сентября, мы его провожали. Посадил он нас, четверых, на фабричный тарантас, довез до лесочка перед соседней деревней, остановился, посмотрел на свой «выводок», старшему – 12 ровно через два месяца, хотел что-то сказать нам и неожиданно заплакал. «Да что такое? – сказал удивленно. А это, видимо, сердце ему вещало, беду почуяло… Потом снял нас по одному на землю, мне сказал: «Ты – старший, смотри, чтобы в доме был порядок, учись, матери помогай!» И отправил нас домой. Сам с матерью поехал в Никологоры. Тогда это был районный центр.
Часть, в которую он прибыл, располагалась в Федулове. Это была база кавалерии, откуда маршевые эскадроны отправлялись на фронт. По моим прикидкам, отец отправился защищать Москву в конце октября – начале ноябре.
Я учился в пятом классе. Семилетка располагалась на втором этаже двухэтажного особняка, принадлежавшего ранее фабриканту Герасимову, который после революции уехал в Москву, отдав все имущество Советской власти. В жилых помещениях первого этажа размещался сельсовет. Под домом был большой двор, где фабрикант держал лошадей, колхоз разместил в нем коров. Когда отца призвали, мать с младшим сыном Валентином дежурила в сельсовете по ночам у телефона. Однажды она отлучилась, а когда вернулась, застала в помещении воришку – подростка с отрезанной уже телефонной трубкой в руке. Не хочу называть его имя, но что характерно: так он и прожил всю жизнь.
Как-то в деревне был задержан незнакомец. До прибытия милиции его поместили в сельсовет в чулан. Он, конечно, сбежал. Помню, мы, школьники, вместе со взрослыми, искали его по лесу. Смех, да и только, если сегодня смотреть. А тогда люди были до такой степени наивны, доверчивы, неопытны, что просто удивительно. Двери в домах на замок не закрывались.
Осенью, когда созрела картошка, школьников направили на ее уборку, в том числе и в соседних колхозах. А когда картофель убрали, мы стали помогать взрослым вкапывать на полях столбы – это на случай высадки немецкого авиадесанта.
Мать приняла мудрое решение – вступить в колхоз, считая, что в тяжелое время надо жить в коллективе. Фабрика стояла, кроме колхоза работать в деревне было негде, а без работы жить нельзя. Видимо, и отец такой наказ ей давал. Нам выделили приусадебный участок земли – 15 соток для посадки картофеля. У старых колхозников этот участок занимал 50 соток.
Все-таки великая это сила – трудовой коллектив людей, если он дружный, спаянный. Я не помню, чтобы между колхозниками тогда были какие-то ссоры, дрязги, люди старались все делать сообща, помогая друг другу. Никогда бы мы не победили фашистов, не будь колхозов в стране. Никогда! Все военные годы председательствовал в колхозе Константин Николаевич Рябов. Колхозники иногда называли его «пленный». В годы первой мировой войны он попал к немцам в плен и возвратился в Россию только после революции. Мальчишки прозвали его «Костя-свисток». Он как увидит, что мы долго перекуриваем в рабочее время, чтобы не идти к нам через все поле, свистел. Мы вскакивали и бежали на свои рабочие места.
В колхозах нет школ, чтобы научили выполнять ту или иную работу. Учиться надо было самостоятельно, практическим путем. Любую работу делать так, как ее делала взрослые колхозники. Опыт приходил постепенно. Учились, хотя и не без казусов, запрягать лошадей, пахать, бороновать, косить. Самое трудное было – привыкнуть вставать рано утром, иногда до восхода солнца, во время сенокоса. Но все это было интересно, постепенно начинаешь себя чувствовать нужным человеком, радуешься, что приносишь пользу людям.
По серьезному моя работа в колхозе началась летом 1942 года с вывозки навоза на поля. Его вывозили из колхозного скотного двора, из конюшни и из каждого двора колхозника, имеющего корову. Все старые колхозники имели коров и другой скот и были обязаны отдавать часть навоза, так как использовали на подстилку скотине колхозную солому.
Мы, мальчишки, работали на лошадях – их пока еще не всех забрали в армию, потом, позже – на яловых коровах (которые не телились) и на кастрированных быках. Навоз на телеги накладывали девчонки. Мы по очереди подъезжали к ним… До сих пор стоят в глазах босые, нежные девчоночьи ножки в густой, жирной, навозной жиже и тонкие ручонки их, подцепляющие навозные пласты вилами и укладывающие их на телеги. Мы отвозили этот навоз на поля и сбрасывали там рядами в кучки, чтобы перед пахотой было можно легко разбросать навоз по полю под плуг.
Потом, когда навоз вывезем, это поле мы же и пахали. Бригадир Александра Семеновна Аникина (однофамилица) размечала поле на участки, и мы их пахали, негласно соревнуясь, стараясь вспахать свой участок быстрее. Работали от темна до темна, давая лошадям отдохнуть час на завтрак и три-четыре часа в обеденный перерыв, в самую жару. Затем это поле бороновали.
Когда не было такой, чисто «мужской» работы, я помогал матери жать рожь. Спасибо отцу, научил. Никто из мальчишек, по-моему, работать серпом не умел.
Как только жатва заканчивалась и вся рожь сложена в скирды, мы возили снопы на специальных телегах, одрами назывались, в овин, там складывали под крышу, чтобы не намокли при дожде. Кстати, на одрах возили и сено с лугов во время сенокоса, на них много сена укладывалось.
Когда все снопы с полей были перевезены в овин, начиналась молотьба. В нашем колхозе это процесс был мало-мальски механизирован.
В соседней деревне Чернево работала мельница, молола зерно. Из полученной муки мать пекла хлеб, лепешки. Она хорошо это делала. Но ржи получали мало, мука зимой кончалась, приходилось часто голодать. Кажется, в начале войны на конюшне появился племенной жеребец – Орлик. Лошади нужны были и сельскому хозяйству, и армии. Занимался этим хозяйством старший конюх Иван Андрианович Рябов. Женщины-солдатки, идя с поля, даже останавливались посмотреть, как он управлял этим процессом. А однажды молодая кобыла из соседнего колхоза, видимо, испугавшись, вырвалась у державшего ее деда и побежала. Орлик – за ней. Как они скакали! Какое это было красивое, захватывающее зрелище!
Орлик иногда и пахал, чтобы не потерять форму. Этого председатель не доверял никому, сам пахал. Как легко, играючи таскал Орлик плуг, земля из-под лемеха летела почти на полметра. Такая была силища! Но и умен был.
Как-то председатель запряг жеребца в легкие санки и поехал на станцию. Орлик бежал рысцой по улице и, откуда ни возьмись, из-за сарая на дорогу выскочила женщина. Орлик, конечно, сшиб ее и встал, как вкопанный, держа заднюю ногу на весу. Под ногой лежала та женщина. И пока ее не вытащили, Орлик стоял не шевелясь…
Не помню, когда именно, к Ивану Андриановичу приехала из Вязников семья Апатовых: два брата и две сестры. Старший брат Иван вскоре куда-то уехал, а младший, Борис, иногда с нами ходил в поле. Мы работали, а он пел нам. И пел он изумительно, куда там итальянцу Робертино Лоретти. Мы ставили лошадей так, чтобы бороны шли одна за другой, лесенкой. А Борис пел: «Ванька-ключник – злой разлучник, разлучил князя с женой…» Он много песен знал. Живы ли кто из тех Апатовых? Фамилию где-то в печати встречал, но кто это? Может, уже дети? Если Борис Апатов жив, он должен помнить тот полевой «концерт». Зимой (1942-1943) я учился в шестом классе, однако, закончить его не удалось. В начале мая в центре Буторлино произошел пожар: сгорела наша школа и шесть домов, в том числе – наш дом. Стало не до учебы. Стояла сушь, пожар был страшен. Тетя Таня увидела его за семь километров. Приехала на велосипеде, посмотрела и сказала: «Где тонко, там и рвется». Эти ее слова я вспомнил снова, когда волк задрал нашу единственную козу. В стаде было много овец, коз, ягнят, но волк выбрал нашу.
В колхозном скотном дворе сгорело около тридцати телят, взрослое стадо уже было на пастбище. Пожар произошел около девяти утра. Причина: телятница-солдатка варила для телят корм и отлучилась к маленькой дочери. Но, сопоставляя сейчас некоторые факты, можно предположить и диверсию.
…Мы стали жить в бане. Это было самое голодное время. Пришлось собирать гнилую картошку, оставшуюся в поле, и использовать для приготовления еды. Мать собрала свою довоенную одежду, спасенную нами при пожаре, и повезла куда-то обменять на продукты. Пока она ездила, мы чуть не умерли. Я так ослаб, что и ходил с трудом. Мама спасла нас. Привезла пшена, сварила кашу. Когда я поел, сразу почувствовал, как мое тело стало наполняться силой, почувствовал себя человеком. С тех пор пшенная каша стала любимой – ни на какую не променяю.
Мать упросила председателя отпустить меня на работу в сельпо – были нужны деньги для постройки дома. Дома – это, конечно, громко сказано. Приобрели сарай по-дешевке и переделали его в жилье поставив на обгоревший фундамент. Все это делалось не сразу, постепенно.
В сельпо мы вдвоем с Виктором Беловым возили хлеб из пекарни, расположенной в километре от магазина, на двухколесной тележке для всего сельсовета. Потом сельпо приобрело лошадь, хлеб и другие продукты стали возить на лошади. В зимнее время я чистил картошку с группой женщин. Картофель резали на дольки, которые сушили в печи на пекарне и отправляли на фронт.
Вечерами мы собирались в клубе, смотрели кино, если кинопередвижка приезжала. Иногда сами спектакли ставили.
Молодость – всегда молодость, было весело, хотя и война шла, хотя работа была тяжелая, уставали сильно. Как-то я шел из клуба домой по тропинке уличной. Было темно. Меня в сон потянуло, даже глаза прикрыл. Вдруг – трах! Искры из глаз! Открыл глаза – здоровый тополь. Сонный я произвольно свернул с тропки и ткнулся лбом в дерево. Сказалась усталость.
А молодость брала свое. Появилась девчонка, к которой я почувствовал особенный интерес, влечение. Ее звали Верой. Она была не из нашей деревни, жила у родственницы год или два. Я долго не мог открыть ей свое чувство, стеснялся, ждал подходящего случая.
В колхозе началась выборка картофеля. Женщины набирали его в ведра, которые высыпали в большие плетеные корзины; каждая семья – в свою корзину. А для учета работы колхозницы клали в корзины талоны со своей фамилией. Мы отвозили их в картофелехранилище. Вера попросила меня изготовить несколько талонов. Я, конечно, просьбу выполнил, сложил талоны в стопку и отдал ей. В одном талоне вместо фамилии было объяснение моего чувства. Я надеялся, что Вера сама станет раскладывать талоны по корзинам и… узнает о моем отношении к ней. Увы, она отдала все талоны своей родственнице – солдатке с двумя детьми.
Та солдатка долго надо мной шутила по поводу этого объяснения. А Вера вскоре ушла в свою деревню, к родителям.
Нам, Ивану Щербакову, Николаю Аникину и мне, колхоз выдал премию – каждому новые валенки. Было очень приятно от такой оценки нашего труда. Все-таки у нас была настоящая жизнь, работа, нужная людям, стране. Я это чувствовал подсознательно, не так, как понимаю это сейчас. Тогда надо было работать – вот и работали. Это была необходимость и обязанность. Фронту было бы много труднее, если бы не работали в колхозах и на заводах мальчишки и девчонки. Сейчас это бесспорно.
Осенью 1944 года я попробовал возобновить учебу в седьмом классе – меня перевели без экзаменов. Школа теперь располагалась в фабричной клубе. Но вскоре показалось, что я уже «стар» для тех, кто в ней учился. Да и жить становилось все трудней, нечего одеть, обуть. Не до учебы. Продолжил работать в колхозе. А десятилетку пришлось заканчивать уже после трех лет службы в Советской Армии. Учился и работал, окончил без троек, грамоту получил.
Весной война закончилась. Помню, мы бороновали поле, и уже наработались досыта, когда мимо нас проходила бригадир Александра Семеновна. Она несло ведро с водкой для группы колхозников – они что-то делали на лугах у речки. А может, просто праздновать собрались. Бригадир поздравила нас с победой и налила по полстакана. Мы ее тоже поздравили и выпили за конец войны. Потом перевернули бороны, закрепили вожжи, чтобы не волочились по земле, прогнали лошадей на конный двор и пошли праздновать Великую и Трудную Победу.
Как быстро пробежало время! Уже 62-й раз страна отметила годовщину Победы. Жаль, очень жаль, что мои товарищи – Иван и Николай – уже лежат в сырой земле. Не вынесли трудностей нынешней мирной (!?) жизни. Видимо, придется одному вспомнить наш колхозный труд в военном тылу и отметить его как того требует человеческая память.
[B]Г. АНИКИН. г. Вязники[B]
